Затем наступило долгое молчание, прерванное наконец Чакмой.

- Я уже давно здесь сижу, - сказала она. - Сначала шла, потом села... И вот сижу... - Чакма помолчала в надежде снова что-то услышать, но Натти не спешил вступить в разговор, он ждал, когда Чакма как следует разговорится. - Я как утром встала, так и пошла... Да... А теперь сижу. Так и сижу...

- Вы пришли к профессору?

- Что вы, я к нему никогда не хожу! Мне совсем не нужно ходить к профессору... Просто я встала и пошла. А потом села...

- Привет компании! - сказал с дерева сосед Бабуин. - Я слышу, вы уже разговариваете?

Натти Бумпо не замедлил спросить, не видел ли сосед Бабуин профессора, на что тот ответил, что видел, когда было светло, а когда стало темно, тогда он его уже не видел. Он и теперь его не видит, хотя уже снова светло, добавил сосед Бабуин и замолчал у себя на дереве, что было весьма кстати, потому что Чакма как раз открыла рот, чтоб сказать:

- Я еще немножко посижу и пойду.

- Сидите сколько хочется, - сказал Натти Бумпо.

- Тогда я долго буду сидеть, потому что мне хочется сидеть долго. Сама не знаю, отчего это: раньше я всегда похожу, потом посижу, потом опять похожу, и так все время...

У нее были неправильные черты лица, в которых, казалось, отразился весь ее неправильный образ жизни. Конечно, можно и сидеть, и ходить, но нельзя же все сводить только к этому.

- У нас не так, - сказал Натти Бумпо. - У нас человеку всегда найдется занятие. Днем работа, вечером - театр или кино. Сходишь с друзьями в ресторан или просто посидишь у телевизора. Бывают довольно интересные передачи.

Чакма была превосходной слушательницей, потому что для нее все было в новинку. Она, затаив дыхание, слушала и про кино, и про ресторан, потом, осмелев, задала какой-то вопрос, который подсказал Натти новые темы, и вскоре разговор вылился в широкое русло международных проблем и, в частности, отношений между Западом и Востоком (которые оба находились на севере).